zoozool

– Я вполне могу слушать. Значит, ты все выяснила и не знаешь только, где деньги. Правильно я понял?
– Нет, – сказала Варвара, – не правильно. Я догадываюсь, кто это, но не знаю наверняка.
– Деньги украл Петька в компании с твоим шефом.
– Есть кто то еще. Кто то третий". Если он есть, то все сходится.
– Что сходится?
– Все. Мой шеф сам по себе ни на что не годен. То есть он не годен на роль бандита и мозгового центра. Ты не знаешь, он раньше был знаком с… Петром Борисовичем?
Иван пожал плечами.
– Если был, то Петр Борисович мог предложить ему некую комбинацию, очень выгодную. Шеф у нас мужчина видный, в обществе принят, за границу катается, у него лишних денег никогда не бывает. Петр Борисович мог его уверить, что комбинация не только выгодная, но и совершенно безопасная. От шефа требуется одно – открыть где нибудь счет, желательно на чужое имя и желательно в иностранном банке. На Кипре, к примеру, или где там все счета открывают?…
– Неважно, – сказал Иван, – в Кот д'Ивуаре.
– Ну да, – согласилась Варвара, – самому открывать этот счет ему было не с руки. Это вообще трудно – открыть левый счет?
– Да не особенно, – подумав, сообщил Иван, – но пути надо знать, конечно.
– Может, он боялся лишний раз светиться, раз уж он задумал.., ограбление века, а может, этих самых путей не знал. Ну вот. А мой шеф как раз во всяких таких делах, где не надо никаких усилий, но можно что нибудь ловко спереть, большой мастер. Он из компании, знаешь, какие деньги уводит!
– Большие? – осведомился Иван.
– Я не знаю, что значит большие деньги в твоем понимании, – быстро ответила Варвара, – по моим представлениям – большие. Не тысячу долларов и не две.
Тут ей некстати вспомнились ее “купюры”, и она оглянулась на свою сумку. Купюры оставались в ней. Испытывая жгучее желание проверить их сохранность, она все же усидела на месте и продолжила:
– Допустим, шеф открыл счет, а Петр Борисович на этот счет перевел полмиллиона денег своего брата. Когда все состоялось, он пришел к шефу, чтобы решить, как они будут действовать дальше. Я считаю, что шеф не знал, чьи это деньги, и не знал, что из этого выйдет такой.., национальный скандал. Мне кажется, Петр Борисович подозревал, что как только шеф узнает, он немедленно струсит и выйдет из дела или сдаст его кому нибудь, и поэтому спешил.
– И неожиданно умер у него в кабинете, – закончил за нее Иван.
– Да, – подтвердила Варвара. – Я не знаю, от чего он умер. Шеф не мог его убить – кишка тонка. Наоборот, когда ему вдруг стало плохо, он кинулся его откачивать и окно открывать. Игнат Бражников, программист, видел, как шеф вскочил на подоконник и распахнул окно. Программисты как раз в противоположном крыле сидят. Наши окна от них очень хорошо видны.
– И что дальше?
– Когда шеф понял, что Петр Борисович умер окончательно и бесповоротно, он решил разыграть спектакль. Как будто тот умер вовсе не у него на глазах. Он боялся, что если станут разбираться, докопаются до комбинации, найдут счет или что то в этом роде. Он усадил его за компьютер и даже не посмотрел, что компьютер не был включен в розетку, сказал мне, что ушел к юристам, а сам пошел курить на лестницу, ждать, когда труп обнаружат. По настоящему договариваться с юристами ему было некогда, да он и не думал, что я стану это проверять! И никто не станет проверять, Петр Борисович то сам по себе помер, без посторонней помощи!
– А ты решила проверить.
– А я решила проверить. Лина мне сказала, что ни шеф, ни Илария в тот день в юридическую службу не приходили. Я так поняла, что он от испуга даже не смог все как следует сделать, иначе он не стал бы мне врать, что пошел к юристам! И вообще он ничего этого не смог бы – ни квартиру мою разгромить, ни Димке по голове стукнуть, ни меня.., избить. Кроме того, он еще Тане на дверь бумажку пришпилил – верните деньги или будет хуже. Таня – это моя подруга.
– Я помню.
– Значит, он следил за нами, когда мы из моей квартиры уезжали в Танькину! И ключи у меня на работе пропали.
– У тебя украли ключи?!
– Ну да. У меня украли ключи и устроили погром в моей квартире. Я даже подумала, что это ты искал там деньги. Как тогда, в Карловых Варах.
Иван холодно смотрел на нее.
– Но днем ключи еще были у меня! Илария, это помощница шефа, подняла их с пола и вернула мне! Если бы они хотели их украсть, они украли бы именно тогда, а не стали возвращать!
– С чего ты взяла, что она подняла их с пола? Это она тебе так сказала? А может, она вытащила их у тебя из сумки, пошла в металлоремонт и сделала дубликат. А потом вернула их тебе.
Варвара посмотрела на него остановившимися глазами.

( Read more... )

Взвизгнули тормоза, что то сухо щелкнуло, и Варвару выбросило из машины. Всем телом она ударилась об асфальт, покатилась, взревел двигатель, и она изо всех сил зажмурилась под повязкой, до сих пор уверенная, что он убьет ее машиной.
Шум двигателя стал удаляться, и она даже не поняла, почему не умерла.
Секунды падали на асфальт и разбивались со стеклянным звуком. Или вода откуда то текла?..
– Варвара?!
Раздались странные звуки, похожие на топот тяжелых ног, и она сжалась, подтягивая к груди разбитые колени.
Наверное, она заскулила бы, если б могла. Наверное, она даже попыталась бы отползти, если б знала, как это сделать.
– Варвара, твою мать!..
Липкая лента отклеилась от рта. Варвара дернула головой.
– Дыши! Дыши! Ртом дыши! Ну!.. Она не узнавала голос, но этот голос был совсем другой – человеческий, похожий на все остальные человеческие голоса, оставшиеся в прошлой Варвариной жизни.
Дернулись и упали развязанные руки.
– Подожди, я не могу развязать! Не дергайся, терпи! Терпи, кому я говорю!.. И дыши.
Повязка, залеплявшая глаза, стала сползать, и Варвара увидела кусок черного неба и желтый круг фонаря.
– Потерпи еще. Сейчас. На. Это платок, вытри рот. Но она не могла ничего взять, руки висели как плети. Повязка исчезла, и, с трудом сфокусировав взгляд, она вдруг увидела перед собой… Ивана.
– Тихо, тихо, – быстро сказал он, – сейчас я развяжу тебе ноги. Попробуешь встать. Твою мать…
Он что то делал внизу, она видела коротко стриженный затылок и не видела рук, и не понимала, что происходит.
– Нет, – сказал он. – Сиди. Я подгоню машину. Машину?!
– Нет, – захрипела она, – нет, нет!..
– Тихо, тихо, – он взял ее за уши и прижал лбом к своей куртке. Она вырывалась и мотала головой. – Я подгоню машину, и мы поедем в больницу.
– Я не пойду.., в машину.
– Я сейчас, – он отпустил ее и стремительно поднялся.
Она не смотрела, куда он ушел, ей было все равно. Она раскачивалась на асфальте, чувствуя только боль – везде.
Опять заурчал ненавистный двигатель, все ближе и ближе, и она поняла, что нужно спасаться, бежать, и поползла на коленях, но он перехватил ее.
– Вставай. Вставай! – руки быстро прошлись по ней, от шеи до лодыжек. – Ноги целы. Вставай, ты можешь. Я не донесу тебя.
– Я не пойду… – похрипела Варвара, – я посижу пока.., тут…
– Нет. Ты не будешь сидеть. Вставай, твою мать!.. И она встала. Она держалась за что то, кажется за него, и – встала.
– Теперь пошли. Только один шаг. Давай. Она действительно шагнула, хотя была уверена, что шагнуть ни за что не сможет, и он повернул ее и заставил наклониться.
– Так. Садись. Тихонько. Просто опускайся, и все.
Как больно, как ужасно больно везде.
Одну за другой он перенес ее ноги через порожек машины и захлопнул дверцу. Она тут же прислонилась виском к холодному металлу и задышала открытым ртом – двигатель урчал, радио разорялось про любовь по французски, все было, как в той машине.
Или эта машина и есть та?

( Read more... )

Если бы кобры умели, они, наверное, улыбались бы друг другу так, как улыбались Инна и Валентин Григорьевич.
Инна посмотрела на телефон, который все молчал у нее в руке. Номер не определился.
Может, Осип волнуется? Впрочем, ее телефон узнает Осипа еще тогда, когда тот только задумывается, не позвонить ли начальнице.
Значит, не Осип.
Чертовщина какая то.
Инна выключила телефон совсем, сунула в пиджак и огляделась. Женщин почти не было в густой мужской толпе, и вообще все это походило на обеденный перерыв во время длительных совещаний – вот все сидели сидели, устали, а теперь вышли поесть, покурить и поговорить наконец о делах.
Возле длинного стола, уставленного едой и водкой, в самом конце болтался мухинский сын Митя. Судя по тому, что его руки мелькали, как мельничные крылья, он уже порядком принял и скоро станет удручающе невменяем. Начнет приставать, говорить гадости, полезет в драку. Потом еще добавит и примется рыдать, бухаться на колени и просить неизвестно у кого прощения, а потом уснет, и непременно так, что окажется на самом виду, и на него станут таращиться незнакомые люди, кивать, качать головами, коситься, обходить стороной, как гадкое место.
Ни премьера, ни «самых самых» вице премьеров уже не было. Инна знала, что они всегда появляются в самом начале мероприятия и остаются ровно столько, сколько требуется, чтобы «засвидетельствовать» свое почтение, а потом исчезают.
Негоже царям с холопами то, даже если холопы – это тоже цари, только троны у них пониже!
Якушев кивнул издалека, почти равнодушно. Любовь Ивановна, всеми позабытая и никому не нужная, сидела на диване у дальней стены зала.
Да, стремительно подумала о ней Инна. Все правильно. Никому ты не нужна и больше не будешь нужна никогда. Ты была нужна, пока муж твой был царь и к нему можно было подобраться поближе с твоей помощью. Тогда к тебе «подъезжали», твоего расположения добивались, советов слушались, шуткам подобострастно смеялись, в день именин присылали букеты и подходили «к ручке», а теперь чего же?.. Зачем стараться?
Бог милостив, дочка Катя заберет в Питер, а может, и не заберет, а может, мать я сама не поедет – сына то как же оставить? Совсем пропадать?
У Инны тоже были свои интересы на этих поминках, свои задачи и свой расклад, как в карточной игре, но все же она должна прежде всего подойти к вдове. Она на самом деле ей сочувствовала.
Она двинулась в обход толпы, по самой стене, чувствуя, как свои и чужие, знакомые и незнакомые пиджачные пары провожают ее глазами, подпихивают друг друга в увесистые бока, делают бровями знаки – царица Савская, Елена Прекрасная, крокодил в юбке, змея анаконда!.. А каблучищи то, а жемчуга, а белые волосы!.. А глаза, сейчас потупленные! Вы видели ее глаза, Сергей Иванович?.. Жуть – такие голубые, словно ненастоящие, и смотрит тебе вот прямо между бровей, будто усмехается, а глянешь в лицо – нет, не усмехается. Смотрит – и по спине мороз дерет, как в тайге, когда волчица из за кустов в затылок тебе глядит. Умная, решительная, не боится ничего. Этими журналюгами продажными как хочет вертит, все в свою пользу оборачивает, натурально. И ничто ее не берет. Сколько раз пытались удалить потихоньку, нет, не выходит!.. Подстраховывается, видать, волчица!
– Здрасти, Инна Васильевна…
– Здравствуйте, Олег Евгеньевич.
И голос – не низкий, но грудной, словно с переходом в темно синий бархат, дьявольский голос, по правде говоря.
– Инна Васильевна!
А это свой, родной Юра Захарчук. Инна на него посмотрела – глаза блестят весело, несмотря на траурность процедуры, весь вид выражает готовность служить.
– Инна Васильевна, не оборачивайтесь.
Бестелесный шепот был совсем близко, и она замерла, подавив мгновенное острое желание обернуться.
– Инна Васильевна, не подходите к маме.
– Что?!
– И вечером приезжайте не в папину квартиру, а в Митькину.
Как правило, Инна реагировала очень быстро и очень быстро находилась в любой ситуации. Эту ситуацию нужно было как то оценить, но оценивать, замерев соляным столбом посреди гудящего голосами зала, невозможно.
Она выхватила из кармана мобильный телефон, который и не думал звонить, нажала кнопку, тихо, как и подобает на траурном мероприятии, сказала «алло…» и отошла к окну, за которым совсем завечерело.
Она успела поймать взглядом удаляющуюся спину дочери покойного губернатора, которая уже почти исчезла за стеной пиджачных пар. Катя пробиралась к дверям, за которыми официанты накрывали «горячее» – их мелькание было заметно в прорези плотных зеленых штор на латунных палках, и туда, за шторы, все чаще устремлялись взоры «скорбящих», которым хотелось за стол. Катя дошла до самых дверей и только там оглянулась.
Оглянулась и кивнула головой. Инна внимательно смотрела на нее.
Катя медлила одну секунду, а потом пропала. Потом двери качнулись, Катя появилась опять, как будто выходила только затем, чтобы перевести дух, решительно пробралась к матери и села возле нее.
– Да, да, – рассеянно сказала Инна в мертвую трубку, – я вас отлично слышу.

( Read more... )

Почти никаких слов. Только одно огромное чувственное изумление – такое огромное, что оно нигде не помещалось, лезло наружу, словно таращилось на них.
Что это за мужик?!. Откуда он взялся?!. Что она делает с ним на диване в гостиной?!
Десять лет она была «верной женой» – и на второй день после развода угодила в постель с незнакомым человеком, о котором ничего не знает, кроме того, что зовут его Александр Петрович, и еще того, что он тоже когда то там развелся!..
Десять лет она не знала никаких мужчин, кроме собственного мужа, который вчера… нет, сегодня забрал из ее гардероба свои вещи. Десять лет не знала, а теперь оголтело занимается любовью на казенном диване – и даже толком не понимает, с кем!
Они уснули очень поздно – или слишком рано – поперек пышнотелой кровати, потому что ни у нее, ни у него не было сил переползти и лечь нормально.
Ей показалось, что она совсем не спала, – только что в последний раз он отпустил ее, поцеловав напоследок, – но что то свербело в ухе, и она с трудом разлепила веки и поняла, что за окнами утро, что ее любовник крепко спит, свесив до ковра волосатую смуглую руку, а у нее в сумке звонит телефон.
Кое как она поднялась, и, шатаясь, пошла искать сумку, и долго искала, тихо и жалобно ругаясь себе под нос, и наконец нашла.
– Да.
Ее собственный голос был хриплым и низким – голос женщины, которая всю ночь напролет занималась преступной любовью.
– Инна Васильна, ты?
– Да. Кто это?
– Ты в Москве?
– Да. Кто это?!
– Это Якушев. – Так звали первого зама губернатора. – Прилетай, у нас беда. Мухина убили. Сегодня ночью.

* * *

Похороны губернатора, как все официальные похороны, прошли с фальшивой помпезностью и показались Инне очень холодными – под стать наступившей в Белоярске зиме.
В Москве стояла золотая осень – синее небо, чистый холодный воздух, ветки деревьев, словно нарисованные тушью на красном и желтом, бульвары, заваленные листьями. По утрам под ногами вкусно хрустел ледок, а днем почти пригревало, и казалось, что до зимы далеко далеко.
Зима оказалась намного ближе к Белоярску, чем к Москве, – ветер с Енисея был ледяным и острым, взметывал вчерашний снег, лез под шубы и темные очки, надетые не от солнца, а для того, чтобы вездесущие камеры не снимали глаза.
Руки у Инны совсем заледенели в тонких перчатках, и пришлось сунуть их в карманы. Деревянные и бесчувственные от холода пальцы нащупали что то твердое, и она долго не могла сообразить, что там такое. Почему то это казалось страшно важным, и она чуть успокоилась, поняв, что это зажигалка.
Зажигалка. Ничего особенного.
Откуда она там взялась?..
Городское кладбище даже в «привилегированной» его части было унылым и неуютным – все снег да снег, все кусты да кусты, все гранит да гранит, да еще черный мрамор, и не разберешь, кто там под ним – местные ли «братки», устроившиеся здесь с наибольшим почетом, начальники высокого ранга, священники и академики из «ссыльных».
От темных очков снег казался желтым, а низкое небо – фиолетовым.
Ухали трубы, мешали думать. Солдатики переминались с ноги на ногу, мерзли в худых шинельках. Московская траурная делегация, постно потупившая государственные головы, стояла вроде бы среди толпы, а вроде бы и обособленно. «Местные» все стремились туда, к ним поближе, и даже те, что стояли неподвижно, – стремились, подсовывались, метали взгляды.
Инна от них отвернулась.
Может, она и была слишком «чувствительной», как это называл верный Осип Савельевич, но все же считала, что похороны – не место для карьерных затей. Ну пусть хоть в присутствии мертвых, ну хоть на время живые позабудут про «хлеб насущный», про «доходное место», про «начальничье око»! Все равно – доходное у тебя место или нет – кончится все кладбищенской тоской, снегом, вывороченной землей, присыпанной твердыми белыми шариками, которые катятся и катятся, сыплются в расхристанную яму, отчего то казавшуюся Инне непристойной.
– Загрустила совсем, Инна Васильевна? Или замерзла?
Это Симоненко, отвечавший в области за сельское хозяйство. «Кадровый работник» – так было написано в его служебной характеристике. Инна не испытывала к «кадровым работникам» никакого почтения. Или работник, или нет, а там уж – кадровый, не кадровый – значения не имеет.

( Read more... )

– Вы в команде Мухина работаете?
– Да.
– Давно?
– Год.
– А до этого где работали?
– На телевидении. В Москве.
– Из Москвы в Сибирь?! Эк вас угораздило!..
– Работа такая.
– Белоярск – город сложный. Один алюминиевый комбинат чего стоит.
– Вы там были?
– Инна Васильевна, я читаю газеты. Про алюминиевые войны только ленивый не написал.
Она улыбнулась:
– Это точно.
Девяносто процентов того, что на гора выдавала пресса, Инна придумывала сама. Нет, не писала, а именно придумывала. И про войны, и про «хороших и плохих» парней, и про директоров заводов, и «хозяев города».
Это была ее собственная война, почти карманная.
Кто то воюет, стреляя из «Калашникова». Кто то воюет, придумывая сюжеты.
– А как вы из Москвы попали в команду Мухина?
– Это долгая история, Александр Петрович. Мухин – умный человек и умеет ценить преданных людей, а я однажды ему помогла.
– Вы помогли губернатору края?!
– Ну да. И он предложил мне работу. Я согласилась.
Тут она вспомнила про джакузи, в которую вода как пить дать налилась два часа назад, и кинулась в ванную, некрасиво подхватив полы длиннющего халата и чуть не свалив со столика свой бокал.
Ванна оказалась умнее Инны – она налилась до какой то там отметки и автоматически отключила воду.
Вода уже остыла, сидеть в ней было нельзя.
И тут ей так жалко стало себя, своей жизни, которая кончилась сегодня, когда Виктор вытащил из их общего гардероба свою куртку, и этой горячей воды, в которой ей не удалось посидеть, и ужина, который пришлось делить с незнакомым человеком, и этого вечера, когда по хорошему следовало бы выть и кататься по полу, а она почему то ведет светские, никому не интересные беседы, что, присев на краешек ванны, она вдруг заплакала – громко, навзрыд.
Она рыдала довольно долго – никто не шел из гостиной утешать ее, видно, гость опять принялся рассматривать стены и очень увлекся этим занятием.
Потом она открыла золотую пробку, и вода стала с шумом уходить из ванны – Инна почему то была уверена, что так же, в канализацию, утечет ее жизнь, вся, до капли, и больше уж ничего не останется.
Потом она перестала рыдать – когда в ванне не осталось больше воды, – поднялась, не глядя вытерла лицо и побрела в гостиную, уверенная, что Александр Петрович, как человек деликатный, давно уже покинул ее «приют».
«Он покинул гостеприимный приют» – так писали в романах про герцогов и графов. Гостеприимный приют, как правило, помещался в замке, а сам герцог или граф помещался верхом на лошади, а вокруг бушевала метель…
Додумать до конца она не успела, потому что Александр Петрович, вовсе не покинувший «приют», появился откуда то сбоку, взял ее за руку, повернул к себе, посмотрел внимательно и даже как будто сердито, а потом поцеловал, и целовал ее долго и со вкусом. От изумления она даже слегка пискнула – никто не целовал ее уже лет сто или двести, – но он не обратил на ее писк никакого внимания.
Очень быстро они оказались на диване в гостиной, а потом в светелке, на пышнотелой кровати, а потом в джакузи, куда заново налилась вода, а потом опять на диване.

( Read more... )

Инна запахнула халат и выбралась из за дивана.
Ладони по прежнему были мокрыми. Как тогда, в студии, она вытерла их о юбку.
– Я хочу позвонить, – быстро сказала она, – чтобы кто нибудь пришел и разобрался в ситуации.
– Звоните, – разрешил он.
На полированной поверхности стола стоял желтый допотопный телефон с гербом – во всех высоких кабинетах были такие – и списочек номеров, кто по какому: вахтер, монтер, администратор, директор.
Косясь на мужика и с трудом попадая пальцем в круглые пластмассовые дырки, она вызвала администратора, – мужик рассматривал стены, словно на них были фрески Микеланджело.
– Сейчас придет, – сообщила Инна осторожно. – Как вы сюда попали?
– Мне сказали – коттедж, – он пожал плечами, – дали ключи. Обещали, что чемодан сейчас принесут. Я пришел, дверь открыта. Я только решил телевизор посмотреть, а тут… вы.
– А вы… кто?
– Ястребов Александр Петрович, – представился он так, будто сожалел, что он Ястребов, а не Соловьев. – А вас я знаю. Вы Инна Селиверстова. Большая шишка в Белоярске. Верно?
– Верно, – согласилась она.
Если он пришел ее убивать, почему не убивает?.. Почему рассматривает стены?.. Почему ждет, когда прибежит администратор, ведь она на самом деле его вызвала?!
На нем были темный костюм и светлая рубаха с распущенным галстуком – ослабленный узел открывал расстегнутую верхнюю пуговицу.
Он был не слишком высокий, плотный и темноволосый.
Ничего особенного. На нее он взглянул раза два и опять уставился на стены – как будто стены в этой комнате были самым интересным!
Администратор примчался, и все разъяснилось.
Уважаемый Александр Петрович ошибся. Его коттедж находился прямо за коттеджем Инны Васильевны. У нас их два. Видно, плохо объяснили. Простите, простите, Александр Петрович, и вы, Инна Васильевна!..
Следом за администратором примчалась и директриса, и все объяснения начались по новой, и извинения были принесены и приняты, и от суматохи и бестолковости у Инны вдруг заболело где то внутри головы, и она, словно разом выключенная из общей суматохи, пошла к дивану, села и пристроила голову на спинку.
Александр Петрович Ястребов внимательно посмотрел на нее и как то в два счета выпроводил директрису и администратора, а сам не ушел.
– Вы… больны?
– Я вчера развелась с мужем, – неизвестно зачем тускло ответила она, – мы прожили вместе десять лет.
– А зачем вы с ним… развелись? Большая любовь нагрянула?
Она улыбнулась резиновой улыбкой и разлепила веки.
– Не я с ним. Он со мной. К нему любовь нагрянула.
– Как же вы проморгали?
– Что?
– Его большую любовь.
– Я работала. – Внезапно собеседник стал ее раздражать. – Мне было некогда. Я была уверена, что… меня это никогда не коснется.
– Ну конечно.
– Что – конечно?

( Read more... )

Женщина тоже улыбнулась озабоченной улыбкой хорошей хозяйки.
– На ужин что подать – мясо, рыбу? Осетрина, семга, лосось, треска, форель? Говядина, свинина, шашлык, цыплята?..
Есть Инне совсем не хотелось. Ей уже полгода не хотелось есть – с тех пор как Виктор сообщил, что она «растоптала», а он «принял решение».
– Рыбу, – сказала она, потому что понимала, что женщина не отстанет.
– Рыбку на закуску? А на горячее цыпленка, у нас повар грузин, так готовит, так готовит, что к нам специально едут, чтобы у него покушать! Цыпленка, да, Инна Васильевна?
Она вздохнула:
– Да. Спасибо.
– Ну, вы располагайтесь. Телефончик, если что потребуется, вон, на столике, а я побегу… потороплю ужин. Располагайтесь, отдыхайте, Инна Васильна, голубушка вы наша!..
Очевидно, не в меру болтливый Осип ввел в курс дела всю свою семью.
Ну и ладно. Все равно уже ничего не изменишь.
Прямо на середину ковра, устилавшего пол в спальне, она стряхнула голубой костюм, часы, колготки и украшения и в одном белье пошла в ванную, открыла все краны, разделась и долго рассматривала себя в зеркале.
Белая кожа, сильные ноги, грудь в полном порядке. Она рассматривала себя, как будто чье то изображение, выискивала изъяны и недостатки, но их было мало, даже на ее собственный взгляд, мало, – чего ему не хватало?!.
Обозлившись, что опять думает о том же, она надела халат, потрогала воду, мерно и сильно бившую в громадную ванну, затянула пояс и вышла в гостиную. По всем каналам почти одновременно начинались новости, и ей нужно было посмотреть хоть какие нибудь, неважно какие. Комментарии она никогда не слушала – они злили ее или смешили, в зависимости от того, кто комментировал, – ей нужен только перечень событий.
Инна плюхнулась в диван, как в омут, подтянула ноги, зашарила по низкому столику, на котором лежал пульт, свалила на пол газеты, перегнулась через кожаные берега диванного омута, чтобы их собрать, и прямо перед носом, на цветастом персидском ковре вдруг увидела начищенные до блеска мужские ботинки.
Инна ничего не поняла и некоторое время просто смотрела на них, а когда они зашевелились и двинулись, перепугалась так, что рука, на которую она опиралась, подломилась, и она клюнула носом ковер. Подол взметнулся, ноги описали дугу, и диван омут выплеснул ее прямо на пол, почти что на неизвестные ботинки.
Она неловко перекатилась на корточки, вскочила и ринулась за толстую подушечную спинку.
– Вы кто?!
– А вы кто?
– Как вы сюда попали?!
– А вы как?
От страха у нее взмокли спина и ладони.
Теремок стоит далеко, почти у самой кромки леса, и как позвать на помощь, чтобы услышала охрана, она не знала – ничего охрана не услышит, даже если она заорет во все горло, а пистолета или ракетницы у нее нет!
– Вы… не тряситесь, – хладнокровно посоветовал мужик, – я не бандит и не киллер.
– А вы… кто?
– Отдыхающий.
– А… почему вы отдыхаете… в моем коттедже?
– Нет. Это вы почему то отдыхаете в моем. Или вы кто? Горничная?
Это было сказано таким тоном, что она моментально поняла – он ни на секунду не принял ее за горничную, просто дает возможность восстановить самообладание.
– Я не горничная.
– Почему то я так и подумал, – пробормотал он.

( Read more... )

Водитель все знал. Он возил ее последние семь лет: сначала – когда она стала замом председателя скромной телерадиокомпании, потом – когда перешла в пресс секретари, и теперь – когда руководила «средствами массовой информации» огромного Сибирского края.
Он все знал. И все сделал по своему.
Инна точно помнила, что ничего не говорила ему, когда садилась в машину, и он ей ничего не говорил. И потом ничего не говорила, когда, сгорбившись, покачивалась на заднем сиденье, неотступно и тяжко думая о куртке, которую муж, наверное, уже забрал и сунул в рюкзак, а ей так нравилась эта куртка, и Виктор в ней тоже нравился. И еще думала о том, что завтра ей возвращаться в Белоярск, а до этого запланирована встреча с новым начальником из администрации президента, и неплохо бы до нее посмотреть бумаги, которые она готовила. А потом нужно попытаться надавить на губернатора, который отродясь с прессой «не водился» и вообще отчасти не понимал, кому она нужна, эта пресса, – и об этом она тоже думала, и о десятке других важных и нужных дел, но все заслоняла куртка, которую он забрал, и это значит – все, конец, больше ничего не будет.
Она очнулась, когда поняла, что машина больше не едет. Почему то вдруг накатила такая усталость, как будто она ворочала жернова на мельнице.
– Мы где? – Инна посмотрела в окно и не узнала. – Где мы, Осип Савельич?
Водитель с таким диковинно литературным именем глядел на нее из зеркала заднего вида. Вид у него был угрюмый. Не только именем, но и видом он походил на кулака и белобандита из романа эпопеи «Вечный зов».
– Ты бы, Инна Васильна, не убивалась так уж, – мрачно сказал он. – Молодая, красивая, богатая, карьеру вон какую сделала! Из за какой то… тьфу!.. мокрицы так себя изводить!..
Водитель был проверенный боевой товарищ, лучший друг, член семьи, он имел право говорить все, что угодно, но пользовался этим правом очень редко – даром что походил на кулака, а понимал ситуацию, как любой придворный!
Инна молчала.
Он имел право говорить. Она имела право не слышать.
– Куда ты меня завез?
– Да никуда я тебя не завез! В пансионат завез! Я как услыхал, что сегодня твой… Хулио Иглесиас нагрянет, я сразу сестре позвонил, она директорствует тут. Нечего тебе сегодня домой ехать, здесь переночуешь, она уж отдельную дачку для тебя приготовила! Анька завтра с утра все там уберет, тогда поедешь, а сегодня – погоди, побудь на дачке!..
– Ну ты даешь, Осип Савельич, – тихо сказала Инна, – или тебе с сестрой надо увидеться?
– Вот еще, – оскорбился водитель, – я с ней и так в любой момент могу увидеться!
– И убирать там ничего не нужно, – продолжала она, – не за покойником ведь!
– Да лучше б он сдох!..
– Осип Савельич!
– Да ладно!..
– Осип Савельич, замолчи.
– Да молчу, молчу! Его бы, барана, к воротам привязать и гонять хворостиной, пока…
– Осип Савельич!
– В Москву обратно не повезу! Хочешь, сама за руль садись и езжай, а я не повезу! Что ты там станешь делать? Опять всю ночь пустырник трескать?!
– Ну тебя, Осип Савельич, – устало сказала Инна, – от твоей заботы с ума можно сойти.
И выбралась из машины.
Небольшой подъезд был освещен теплым светом – куски его лежали на желтых листьях, густо засыпавших газон, и пахло осенью, травой, чуть чуть дымом и близкой рекой, как в детстве.
Из яркого тепла навстречу уже бежала женщина, очевидно, та самая сестра директриса, нисколько не похожая на своего брата, легкая, маленькая, коротко стриженная. Добежав, она сразу захлопотала, заулыбалась, повела Инну куда то за угол, по белой плиточной дорожке, к высокому, как теремок, строеньицу, темневшему на фоне леса.
Строеньице оказалось дачкой «на одного» с гостиной, светелкой и деревянным балконом. И сауна в теремке имеется, похвасталась директриса, и ванна джакузи, и плоский телевизор на круглых металлических стойках, и занавески в кружевцах и атласных лентах – все как следует.
– Ужин сюда подам, и сауну уже включили, погреетесь. Фрукты вон, в вазоне. – Инна оглянулась – и вправду «вазон». – Отдохнете, а утречком поедете. Вам у нас понравится, Инна Васильевна! Я Осипу уж сто раз говорила – привози, привози к нам, а он только сегодня сподобился! Халатик в гардеробе. Вещи погладить?
Инна засмеялась:
– Нет. Спасибо. Все равно утром придется домой заезжать.

( Read more... )

– Нашел, – весело сказал он в трубке. Был уверен, что она все еще ждет, и не ошибся. – Он же в мешке, а я так искал.
– Все, Виктор? – холодно спросила она. – Я еще в «Останкино», у меня… дела.
– Ты когда приедешь?
– Не знаю. Не скоро.
– Приезжай, – позвал он. – Давай хоть простимся, как люди!
– Виктор, мы пытались, как люди, и у нас ничего не вышло.
– Это у тебя ничего не вышло. – Он ехидно засмеялся. – Я же тебе говорил, чтобы ты перестала дергаться. Я тебе не нужен, и ты мне не нужна.
– Ты мне нужен, – сквозь зубы сказала она.
Господи, почему она опять позволяет ему втягивать ее в этот нелепый, нескончаемый, кошмарный разговор, который они вели уже полгода!
Ему нравилось слегка подшучивать над ней, натягивать и ослаблять веревку, в которую уже была просунута голова повешенного – ее голова! И она могла точно сказать, когда именно понравилось: когда он заявил, что «все кончено» – как в кино! – а она зарыдала и стала умолять его остаться, и он остался, снисходительный к ее слабостям, обрадованный ее унижением, мужчина победитель, можно даже сказать, орел мужчина, в одну минуту отряхнувший с ладоней прах десятилетней совместной жизни.
– …Приехала бы, – говорил он в трубку, – попили бы кофейку, я «Божоле» привез. Посидели бы, Иннуль!
– Витя, если ты не знаешь, где твои вещи, Аня завтра все соберет. Я не приеду.
– Ну, как хочешь. А ты где? Ах да, в Москве!.. Когда улетишь?
– Я не знаю пока. Я только прилетела.
– А что? Дела?
– Дела. Виктор, я больше не могу разговаривать.
– Да брось ты, – сказал он добродушно, – не страдай. На самом деле ты сама во всем виновата. Помнишь, как я…
Но тут она не далась.
Ей некуда бежать – со всех сторон жала стальная клетка, а она была зверем, которого прижимали к сетке, и кололи ножами, и до крови били в ребра и зубы, и еще сапогом в беззащитный живот, но почему то все никак не убивали до конца – оставляли забаву «на завтра», чтобы опять прийти и опять колоть, и так без конца.
Но на этот раз она не далась.
– Пока, – попрощалась она стремительно. В желудке было холодно и тяжело, как будто она наглоталась речных камней. – Передавай привет нашей молодухе. Скажи, что я ей сочувствую. У нее впереди много интересных и занимательных открытий.
– Ты просто сука, – сказал муж равнодушно, и телефон замолчал.
Инна вытерла ладони о юбку и посмотрела – на ткани остались следы пятерни.
– Инна Васильевна!..
– Да.
– Вы уже уходите? Генеральный просил непременно проводить вас к нему! Он не знал, что вы у нас сегодня в эфире, и просил прощения, что не встретил, и…
– У меня самолет, – соврала она, – через час. Я… и так опаздываю. Привет Паше.
Пашей – Павлом Алексеевичем – звали генерального, и при мысли о том, что она должна с ним встретиться, не приведи господь – ужинать, разговаривать, слушать, камни в желудке пришли в движение и полезли друг на друга.
Мой муж в моей квартире сейчас собирает вещи, чтобы уйти от меня навсегда, а вы разговариваете со мной, словно я нормальный человек, такой же, как вы все!
Его никогда больше не будет в ее жизни, а она – идиотка! – считала, что с ней ничего такого ни за что не случится! Она была почему то уверена, что оба они слишком умны, чтобы вот так, ни с того ни с сего, удариться в «новую счастливую семейную жизнь» – все с тем же Мандельштамом, джазом и «Божоле», с которых когда то началась их «счастливая жизнь»!

( Read more... )

Выйдя из студии, она первым делом включила телефон. Знала, что за час, который была вне зоны приема, ее наверняка разыскивали десять раз, а может, двадцать, а может, сорок, но проверить автоответчик не успела – телефон зазвонил.
– Инна, я вас провожу, – из за спины начала было продюсерша, но та ответила быстрой улыбкой и повернулась спиной, что означало – подожди, не мешай.
Звонил муж, два месяца назад превратившийся в бывшего. То есть развели их вчера, а два месяца назад он решительно объявил ей, что «все кончено».
До этого он тоже говорил «кончено», но не уходил, а два месяца назад ушел.
– Привет, – сказал он озабоченно, – ты где? В Москве?
– В Москве.
– Ах да! – спохватился он. – Только что по телевизору видел!
– Ну и как тебе программа?
– Я не стал смотреть, – с готовностью признался он, и она моментально поняла, что телевизор был упомянут специально ради того, чтобы сказать ей, что он «не стал смотреть» – переключил на футбол.
– Ну и как тебе футбол?
– А? – переспросил бывший муж, немного растерявшись. – А, ничего. Все в порядке. Слушай, Иннуль, а где мой костюм? Ну, знаешь, с жилеткой? Что то я его не могу найти, а Анька, зараза, смылась.
«Зараза Анька» – домработница – смылась неспроста.
«Я его если увижу, Инна Васильевна, – чуть не плача сказала она, перед тем как Инна уехала в „Останкино“, – я ему в рожу вцеплюсь! Вам же хуже будет. Отпустите меня, а?!»
Инна ее отпустила, и бывший муж собирал теперь свою часть «совместно нажитого имущества» в полном одиночестве.
Нелегко ему, бедняге, подумала Инна.
Всю жизнь за ним ухаживали – сначала мать с бабкой, потом первая жена, потом она, Инна, а теперь вот «новая счастливая семейная жизнь» подключилась. Но так как «новая счастливая» не могла ухаживать за ним в Инниной квартире, пришлось ему самому трудиться, и, как видно, от непосильного труда он уже изнемог. Собирать вещи, когда ни разу за всю жизнь не поинтересовался, где они лежат, – вот, черт побери, задача!..
Зато Инна все хорошо знала – про костюмы, май юг, шорты, двухтомничек Мандельштама, бритвенный прибор, коробку с компакт дисками – джаз, разумеется! – про два десятка шелковых галстуков и пяток сложных концептуальных фильмов Вуди Аллена и Питера Гринуэя.
Больше от мужа ничего не осталось.
«Давайте я все соберу и у двери поставлю, – с ненавистью предложила Аня. – Он тут нам все перебуровит, если сам собираться станет!»
Но Инна не желала облегчать его и без того веселую жизнь.
«Перебуровит – разберем», – мрачно ответила она домработнице и уехала на съемки.
– Иннуль, где костюм?
– В гардеробе с правой стороны. За твоей зимней курткой, – автоматически ответила она. Продюсерша за спиной разговаривала с кем то из группы, голос был недовольный.
– Куртку я уже упаковал, – радостно сообщил муж, – а костюм что то… Подожди, я сейчас посмотрю.
И она стала ждать. Он сказал: «Подожди, я посмотрю», – и она послушалась. Как всегда. Не положила трубку, не отключила телефон, не послала его к чертовой матери.
Ему нравилось, что она так от него зависит. Так слушается. Так переживает.
В последнее время ему еще очень нравилось собственное положение – умница, красавица, начальница, интеллектуалка Инна умоляла его не уходить, «подумать», «попробовать еще раз», обещала, что «все теперь будет по другому», плакала, не спала, курила, даже подурнела, вот как убивалась!..
А он вовсю и от души играл – разочарованного мужа, задавленного непониманием и неприятием «родной жены», которой давно опостылел холодный семейный очаг, которая «пустилась во все тяжкие», «растоптала», унизила, оскорбила, собственноручно убила «большое светлое чувство» – и получила по заслугам! Он ушел «к другой», которая понимает, разделяет, у которой правильная «система ценностей», и вместе с этой «другой» и ее подходящей системой он вволю наслушается джаза и этнической музыки и с утра до ночи сможет декламировать из Мандельштама – «другая» поймет!
Кларк Гейбл, черт возьми!..
Самое главное, что он и чувствовал себя почти Кларком Гейблом – свободным, чувственным, раскрепощенным, обожаемым женщинами, которые борются за него, и жена – блестящая, умная, высокопоставленная! – проиграла?.. Он выбрал «новую счастливую семейную жизнь», а старую затоптал в пыль, да еще плюнул в самую середину.

( Read more... )